Имел двухчасовую беседу со следователем Колодкиным в московской городской прокуратуре.

Беседа состояла из двух частей. В первой я давал показания под запись, во второй он проводил со мной — а я с ним — разъяснительную работу. О первой части ничего не скажу — и вроде как нельзя, и ничего интересного на самом деле. А вот вторая вышла любопытная.

Итак. Его позиция: «Я не должен доказывать мотив, это вообще не нужно. У меня есть показания очевидца — преступление налицо. Я, как следователь, считаю Фёдорову виновной, и материалы дела это доказывают». А мы, соответственно, даём в СМИ «неполную и искажённую информацию» — главная претензия у него к формулировке «несчастный случай»: это не несчастный случай, а преступление — а мы скрываем.

«Подите вы на Западе отпустите обвиняемого в убийстве под подписку». Мой ответ: «у вас в Новгороде реальных убийц выпускали, на которых несколько трупов, после чего они сбегали и их ловили потом — некоторых поймали, некоторых нет». Колодкин: «те судьи уже не работают». Я: «зато Никитины работают».

Важный факт: впервые озвучил сомнение в судебном исходе дела. «Судить будет областной суд, и там неизвестно ещё, куда кривая вывезет»; тем более — «такое давление». Раньше он всем говорил, что исход дела очевиден.

Интересная адресация ко мне и моим коллегам: «к вам претензий нет, вы интеллигенты, специалисты там написать что-нибудь умное или грамотность поправить» (я его замучал на допросе, потому что он норовил то «ганарар» написать, то «кампания» в значении «компания», то «в развитее» вместо «в развитие»). А я — трудяга (руки показывает — действительно, мозолистые), и специалист в своей сфере — в сфере уголовной. И как специалист я вижу, что налицо преступление, и тот, кто его совершил, должен отвечать по закону. И вы должны мне доверять именно как специалисту«. Мой ответ: «в том-то и дело, что данный случай — это не сфера вашей компетенции. Мы потому с Олегом Зыковым и настаиваем на введении ювенальной юстиции, чтобы такие дела расследовали специалисты по детям, а не уголовные следователи». Колодкин: «ну так я ж работаю — с психологами, педагогами». Я: «и все они говорят прямо обратное тому, что говорите вы». Он: «это потому, что они не видели материалов дела, не давали подписку следствию, работали по заказу и за деньги заинтересованных лиц (т.е.Кирилла, видимо), и потому с юридической точки зрения все ваши экспертизы не имеют значения». И всё в таком духе.

Выглядит следователь неважно. Взгляд его — нечто среднее между взглядом доброго маньяка и обречённого больного. В ряде случаев он откровенно прокололся — например, когда я сказал ему о том, что ему заявили отвод, он посмотрел на меня с надеждой и сказал, что был бы счастлив, «если бы эта гора с плеч свалилась». И добавил извиняющейся скороговоркой: «потому что мне же всё равно, вы ведь понимаете, я просто работаю». И это — после часа стояния на моральной позиции, где он — единственный честный человек против вконец опустившейся общественной морали, оправдывающей детоубийц. Люди, которые хотят идти до конца и доказать свою правоту, таких вещей не допускают.

Субъективное впечатление. Я, конечно, столкнулся в самом деле с мастером определённого рода. Это очень опытный человек в симуляции эмоций, управлении чужими эмоциями, установке психологического контакта, подмене понятий и оснований — короче, высокого сократического диалога с элементами психотехники. Но это специалист в самом деле очень узкого профиля; к тому же сейчас он явно деморализован столкновением с неведомой для себя сущностью: «всё идёт не так». В результате он незаметно для себя превращается в своеобразного демиурга, миссия которого — исправить сломавшийся космос, привести его в нормальное, правильное состояние. В этом смысле подлинная цель его приезда в Москву — не допросы, а вот эти самые проповеди после них.

«А что такое „живой журнал“»? «А это где-то в интернете?» «А сколько в нём людей пишут?» «А про что они там пишут?» Какой, оказывается, огромный мир вокруг. Обидно узнать об этом впервые за год до пенсии.